Неточные совпадения
Как часто летнею порою,
Когда прозрачно и светло
Ночное небо над Невою
И вод веселое стекло
Не отражает лик Дианы,
Воспомня прежних лет романы,
Воспомня прежнюю любовь,
Чувствительны, беспечны вновь,
Дыханьем ночи благосклонной
Безмолвно упивались мы!
Как в лес зеленый из
тюрьмыПеренесен колодник сонный,
Так уносились мы мечтой
К началу жизни молодой.
— Управитель так и оторопел, говорит: «Что вам угодно?» — «А! говорят, так вот ты как!» И вдруг, с этим словом, перемена лиц и физиогномии… «За делом! Сколько вина выкуривается по именью? Покажите книги!» Тот сюды-туды. «Эй, понятых!» Взяли, связали, да в город, да полтора года и просидел немец в
тюрьме.
Сказавши это, старик вышел. Чичиков задумался. Значенье жизни опять показалось немаловажным. «Муразов прав, — сказал он, — пора на другую дорогу!» Сказавши это, он вышел из
тюрьмы. Часовой потащил за ним шкатулку, другой — чемодан белья. Селифан и Петрушка обрадовались, как бог знает чему, освобожденью барина.
— А набейте ему на ноги колодки да сведите в
тюрьму“.
Час спустя двери
тюрьмы растворились: взошел старик Муразов.
— Благодетель! вы все можете сделать. Не закон меня страшит, — я перед законом найду средства, — но то, что непов<инно> я брошен в
тюрьму, что я пропаду здесь, как собака, и что мое имущество, бумаги, шкатулка… спасите!
И пишет суд: препроводить тебя из Царевококшайска в
тюрьму такого-то города, а тот суд пишет опять: препроводить тебя в какой-нибудь Весьегонск, и ты переезжаешь себе из
тюрьмы в
тюрьму и говоришь, осматривая новое обиталище: „Нет, вот весьегонская
тюрьма будет почище: там хоть и в бабки, так есть место, да и общества больше!“ Абакум Фыров! ты, брат, что? где, в каких местах шатаешься?
— Мошенник, — отвечал Собакевич. — Такой скряга, какого вообразить трудно. В
тюрьме колодники лучше живут, чем он: всех людей переморил голодом.
Все, кажется, прожил, кругом в долгах, ниоткуда никаких средств, и обед, который задается, кажется, последний; и думают обедающие, что завтра же хозяина потащут в
тюрьму.
И вот ты себе живешь в
тюрьме, покамест в суде производится твое дело.
Проходит после того десять лет — мудрец все еще держится на свете, еще больше прежнего кругом в долгах и так же задает обед, и все думают, что он последний, и все уверены, что завтра же потащут хозяина в
тюрьму.
По
тюрьмам ли сидите или пристали к другим господам и пашете землю?
— Я подлец… Виноват… Я преступил… Но посудите, посудите, разве можно так поступать? Я — дворянин. Без суда, без следствия, бросить в
тюрьму, отобрать все от меня: вещи, шкатулка… там деньги, там все имущество, там все мое имущество, Афанасий Васильевич, — имущество, которое кровным потом приобрел…
Разумихин виделся с ним в
тюрьме, когда только это было возможно.
«Та королева, — думал он про себя, — которая чинила свои чулки в
тюрьме, уж конечно, в ту минуту смотрела настоящею королевой и даже более, чем во время самых пышных торжеств и выходов».
— Вы знаете, может быть (да я, впрочем, и сам вам рассказывал), — начал Свидригайлов, — что я сидел здесь в долговой
тюрьме, по огромному счету, и не имея ни малейших средств в виду для уплаты.
Да ведь ты и сама хотела, чтоб я пошел, ну вот и буду сидеть в
тюрьме, и сбудется твое желание; ну чего ж ты плачешь?
— Да и так же, — усмехнулся Раскольников, — не я в этом виноват. Так есть и будет всегда. Вот он (он кивнул на Разумихина) говорил сейчас, что я кровь разрешаю. Так что же? Общество ведь слишком обеспечено ссылками,
тюрьмами, судебными следователями, каторгами, — чего же беспокоиться? И ищите вора!..
А все-таки посадили было меня тогда в
тюрьму за долги, гречонка один нежинский.
В тюрьму-та, князь, кто Чацкого схватил?
Как, Чацкого? кто свел в
тюрьму?
— А пан разве не знает, что Бог на то создал горелку, чтобы ее всякий пробовал! Там всё лакомки, ласуны: шляхтич будет бежать верст пять за бочкой, продолбит как раз дырочку, тотчас увидит, что не течет, и скажет: «Жид не повезет порожнюю бочку; верно, тут есть что-нибудь. Схватить жида, связать жида, отобрать все деньги у жида, посадить в
тюрьму жида!» Потому что все, что ни есть недоброго, все валится на жида; потому что жида всякий принимает за собаку; потому что думают, уж и не человек, коли жид.
— Можно; только не знаю, пропустят ли вас в самую
тюрьму. Теперь уже нет Яна: вместо его стоит другой, — отвечал часовой.
Это строение отправляло множество разных должностей: тут были и казармы, и
тюрьмы, и даже уголовный суд.
— Ты сказал давеча, что у меня лицо не совсем свежо, измято, — продолжал Обломов, — да, я дряблый, ветхий, изношенный кафтан, но не от климата, не от трудов, а от того, что двенадцать лет во мне был заперт свет, который искал выхода, но только жег свою
тюрьму, не вырвался на волю и угас. Итак, двенадцать лет, милый мой Андрей, прошло: не хотелось уж мне просыпаться больше.
— Из чего же они бьются: из потехи, что ли, что вот кого-де ни возьмем, а верно и выйдет? А жизни-то и нет ни в чем: нет понимания ее и сочувствия, нет того, что там у вас называется гуманитетом. Одно самолюбие только. Изображают-то они воров, падших женщин, точно ловят их на улице да отводят в
тюрьму. В их рассказе слышны не «невидимые слезы», а один только видимый, грубый смех, злость…
Илья Ильич и увидит после, что просто устроен мир, что не встают мертвецы из могил, что великанов, как только они заведутся, тотчас сажают в балаган, и разбойников — в
тюрьму; но если пропадает самая вера в призраки, то остается какой-то осадок страха и безотчетной тоски.
— Он женится! Хочешь об заклад, что не женится? — возразил он. — Да ему Захар и спать-то помогает, а то жениться! Доселе я ему все благодетельствовал: ведь без меня, братец ты мой, он бы с голоду умер или в
тюрьму попал. Надзиратель придет, хозяин домовый что-нибудь спросит, так ведь ни в зуб толкнуть — все я! Ничего не смыслит…
Ни дома уцелевшего,
Одна
тюрьма спасенная,
Недавно побеленная,
Как белая коровушка
На выгоне, стоит.
Крестьяне рассмеялися
И рассказали барину,
Каков мужик Яким.
Яким, старик убогонький,
Живал когда-то в Питере,
Да угодил в
тюрьму:
С купцом тягаться вздумалось!
Как липочка ободранный,
Вернулся он на родину
И за соху взялся.
С тех пор лет тридцать жарится
На полосе под солнышком,
Под бороной спасается
От частого дождя,
Живет — с сохою возится,
А смерть придет Якимушке —
Как ком земли отвалится,
Что на сохе присох…
В юношестве выкупил его из
тюрьмы, куда посажен был за долги в бытность свою в гвардии унтер-офицером.
Городничий. Что, голубчики, как поживаете? как товар идет ваш? Что, самоварники, аршинники, жаловаться? Архиплуты, протобестии, надувалы мирские! жаловаться? Что, много взяли? Вот, думают, так в
тюрьму его и засадят!.. Знаете ли вы, семь чертей и одна ведьма вам в зубы, что…
На дороге обчистил меня кругом пехотный капитан, так что трактирщик хотел уже было посадить в
тюрьму; как вдруг, по моей петербургской физиономии и по костюму, весь город принял меня за генерал-губернатора.
Что, если в самом деле он потащит меня в
тюрьму?
Хлестаков. Нет, не хочу! Я знаю, что значит на другую квартиру: то есть — в
тюрьму. Да какое вы имеете право? Да как вы смеете?.. Да вот я… Я служу в Петербурге. (Бодрится.)Я, я, я…
Хлестаков. Да зачем же
тюрьмы? Уж лучше мы обсмотрим богоугодные заведения.
Городничий. Потом, если пожелаете посетить острог и городские
тюрьмы, — рассмотрите, как у нас содержатся преступники.
Хлестаков. Нет, я не хочу! Вот еще! мне какое дело? Оттого, что у вас жена и дети, я должен идти в
тюрьму, вот прекрасно!
Осип. Говорит: «Этак всякий приедет, обживется, задолжается, после и выгнать нельзя. Я, говорит, шутить не буду, я прямо с жалобою, чтоб на съезжую да в
тюрьму».
Сначала он принял было Антона Антоновича немного сурово, да-с; сердился и говорил, что и в гостинице все нехорошо, и к нему не поедет, и что он не хочет сидеть за него в
тюрьме; но потом, как узнал невинность Антона Антоновича и как покороче разговорился с ним, тотчас переменил мысли, и, слава богу, все пошло хорошо.
«Все живут, все наслаждаются жизнью, — продолжала думать Дарья Александровна, миновав баб, выехав в гору и опять на рыси приятно покачиваясь на мягких рессорах старой коляски, — а я, как из
тюрьмы выпущенная из мира, убивающего меня заботами, только теперь опомнилась на мгновение.
Нигде время так не бежит, как в России; в
тюрьме, говорят, оно бежит еще скорей.
Когда его везли в
тюрьму, бедный подошел к нему, вынул из-за пазухи камень и замахнулся; потом пораздумался, бросил камень наземь и сказал: «Напрасно я так долго носил этот камень: когда он был богат и силен, я боялся его; а теперь мне жалко его».
Богатый сделал дурное дело; у него отняли всё, что у него было, и повезли в
тюрьму.
— Но, издеваясь над стихами, не издевались ли вы и над идеями представительного правления, над идеями, ради реализации которых деды и отцы ваши боролись, умирали в
тюрьмах, в ссылке, на каторге?
— Я к тому, что крестьянство, от скудости своей, бунтует, за это его розгами порют, стреляют, в
тюрьмы гонят. На это — смелость есть. А выселить лишок в Сибирь али в Азию — не хватает смелости! Вот это — нельзя понять! Как так? Бить не жалко, а переселить — не решаются? Тут, на мой мужицкий разум, политика шалит. Балует политика-то. Как скажете?
Она рассказала, что в юности дядя Хрисанф был политически скомпрометирован, это поссорило его с отцом, богатым помещиком, затем он был корректором, суфлером, а после смерти отца затеял антрепризу в провинции. Разорился и даже сидел в
тюрьме за долги. Потом режиссировал в частных театрах, женился на богатой вдове, она умерла, оставив все имущество Варваре, ее дочери. Теперь дядя Хрисанф живет с падчерицей, преподавая в частной театральной школе декламацию.
Такие кончают самоубийством или
тюрьмой за уголовщину.
Статистик, известный всему городу своей привычкой сидеть в
тюрьме, добродушно посмеивался, перечисляя...
— А делаю я, потому что Варя не могла бы наладить связь с
тюрьмой.